moshekam (moshekam) wrote,
moshekam
moshekam

Categories:

Успешные народы во внешнем мире видят надежды и возможности, а неудачники - угрозы и опасности

Владислав Иноземцев об отличиях успешных народов от народов-неудачников

В торжественной речи по поводу открытия у стен Кремля памятника Владимиру российский президент отметил, что «сегодня наш долг — вместе противостоять современным вызовам и угрозам, опираясь на духовные заветы, на бесценные традиции единства и согласия». Поскольку подобные мысли постепенно, но уверенно внедряются в сознание большинства наших граждан, стоит задуматься над тем, какие последствия может иметь смена ментальной парадигмы и в каком направлении движется страна, в которой такие слова главы государства слышны все чаще.

Отношение к миру — основная характеристика того или иного общества в наше время.

Водораздел между успешными народами и неудачниками определяется ответом на вопрос о том, чего в современном глобальном сообществе они видят больше: угроз или надежд, опасностей или возможностей. Слабые и несовременные нации выбирают первый ответ, сильные и модернизировавшиеся — второй.

Нередко отношение к миру начинает изменяться под влиянием тех или иных обстоятельств, реальных и воображаемых, или под давлением пропаганды — и страны меняются вследствие этого ментального сдвига.


В 1992 году Дэн Сяопин открыл южные районы Китая для иностранных инвесторов, в которых за десятилетие до этого видели бы врагов. Результат известен: за четверть века уровень жизни на прибрежных территориях вырос почти в двадцать раз. Не испугавшийся конкуренции с, казалось бы, намного более мощными экономиками, Китай превратился в самого крупного производителя промышленной продукции в мире и лидирующего глобального экспортера.

В значительной мере это было достигнуто за счет иностранных инвестиций и технологий, а своим самым большим на земле золотовалютным резервам страна обязана прежде всего экономической открытости. Конечно, в Китае принимают в расчет внешние угрозы, но логика сильной страны не позволяет и не позволит говорить о них как о главном факторе, определяющем направление развития общества и государства.

В 1999 году Уго Чавес пришел к власти в Венесуэле на волне риторики о том, что стране угрожает вмешательство со стороны Соединенных Штатов и других противников ее свободного и независимого развития. Боливарианская Республика поставила своей главной целью защиту «завоеваний народа» от потенциальных угроз.

По мере того как паранойя становилась сильнее, список угроз расширялся. Появились пятая колонна, предприниматели-спекулянты, саботажники и вредители.

Однако дела шли все хуже, хозяйственные проблемы нарастали. Сегодня в стране по-прежнему популярны идеи борьбы с мировым империализмом, но масштаб сложностей, тотальный дефицит, самая высокая в мире инфляция и «война всех против всех» приведут, скорее всего, к тому, что нация в будущем вернется к нормальности, чего «мировой империализм» даже и не заметит, так как занят больше собой, чем группкой сумасшедших.

Отношение к миру как к источнику возможностей указывает на силу государства и жизнеспособность объединяемого им общества. Соединенные Штаты — и появление Трампа в Белом доме тут немногое изменит — являются мировым лидером именно потому, что охотно признают глобальность современного мира и не противостоят ей даже тогда, когда это кажется довольно опасным.

Америка не вводила протекционистских мер в отношении азиатских стран после кризиса 1997 года, хотя их подешевевшие валюты резко увеличили дефицит ее внешней торговли и уничтожили более полумиллиона рабочих мест в промышленности. Америка не ограничивает в той мере, в какой могла бы, иммиграцию, понимая, что новые граждане в конечном счете являются ее будущим. Пусть и не без проблем, но она принимает и расширение субъектности прав — от гражданских прав негров в 1960-е годы до прав сексуальных меньшинств на личную жизнь в 2000-е.

В каждом новом «зигзаге истории» успешные народы видят поводы измениться так, чтобы стать еще более успешными.

Отношение к миру как к совокупности вызовов говорит о слабости государства, дезориентированности его населения и убогости политической элиты. Почему мы апеллируем к тому же православию как источнику единства и силы нации, если в стране, давно обошедшей нас по ВВП, но при этом в разы «отстающей» по распространенности СПИДа (я имею в виду Южную Корею), большинство граждан официально объявляют себя атеистами, что, однако, не мешает ни развитию, ни утверждению базовых нравственных норм?

Почему в США губернатором крупнейшего штата на протяжении десяти лет был человек, обладавший также и австрийским паспортом, а в России от государственной службы отстраняются даже те, кто имеет временный вид на жительство за рубежом?


Почему в Европе средством ускорения экономического роста считается активное уничтожение всех и всяческих границ между государствами и борьба с монополизмом крупных корпораций, а мы уповаем на умножение таможенных барьеров, «импортозамещение» и укрепление позиций «национальных чемпионов»?

Ответ на этот вопрос, на мой взгляд, прост:

сознание российского правящего класса, несмотря на его показушную «европейскость», остается глубоко провинциальным.

Мы боимся внешнего мира, потому что понимаем: он создал цивилизацию, которую мы подпитываем нефтью и газом, получая от нее большую часть товаров, которые сами не в состоянии массово и качественно производить. Мы хорошо осознаем, что нашей экономике и нашему обществу не выдержать конкуренции с ведущими глобальными игроками и не противопоставить социальные модели более успешным нациям.

С каждым годом и поколением возможность сменить парадигму сокращается — прежде всего потому, что разрыв в благосостоянии, технологическом развитии и ментальной приспособленности к нашей местечковости растет.

Отсюда и возникает ужесточающая риторика автаркичности, сама по себе достаточная для провоцирования новых волн регресса.

Огражденность от внешнего мира — и это прекрасно видно в последние годы — рождает совершенно особый психотип истерической нации. Возможно, пресловутое «импортозамещение» и добавляет процент или полтора к экономическому росту, но оно приучает людей к делению всего (даже продуктов) на «свои» и «чужие», обедняет выбор и наращивает конфронтационность сознания.

В современном мире, где экономические ограничения становятся несущественными, человек тем более приспособлен к социализации, чем меньше он встречает на своем пути препон и границ. Пятьдесят сортов сыра должны лежать в магазине не для того, чтобы люди не умерли с голода, а для того, чтобы они, с одной стороны, чувствовали себя включенными в глобальное сообщество и не боялись его, и с другой — чтобы не ощущали скованными любыми противоестественными лимитами,

ведь чем больше человек ограничен в выборе, тем более в нем проявляются истеричность, агрессивность и жестокость.

Чем больше устанавливается материальных или нормативных ограничений, тем сильнее потребность в компенсаторных чувствах исключительности и особости, тем больше людям требуются мифы, заменяющие реальную жизнь.

Собственно говоря, именно созданием этого эрзаца нормального существования и занимается сегодня российская власть. Пока в Великобритании студенты требуют убрать статуи жестоких генералов типа Сесила Родса, запятнавших себя в колониальных войнах расправами над мирными жителями, мы воздвигаем памятники убийцам наших соотечественников типа Ивана Грозного и Иосифа Сталина.


Если большинство развитых стран расширяют права граждан, каким бы опасным это порой ни казалось и какие бы истерики ретроградов ни вызывало, мы стремимся ограничить все, что только возможно. Если каждая новая успешная развивающаяся страна раз за разом доказывает преимущества либеральной открытой экономики, мы по-прежнему стремимся держаться канонов автаркии и собственного пути.

Бороться с угрозами, разумеется, можно долго, а поддерживать в народе уверенность в их наличии часто удается практически бесконечно.

Проблем в связи с этим возникает, однако, несколько.

Во-первых, можно отрицать существование одних вызовов, гипертрофированно концентрируясь на других, например бороться насаждением православия с упадком морали, но вообще не обращать внимания на распространение той же эпидемии СПИДа.

Во-вторых, можно по чисто формальным основаниям (например, причисляя НКО к иностранным агентам) ограничивать общественную деятельность, которая является, безусловно, полезной.

В-третьих, под флагом борьбы с вызовами и угрозами можно перераспределять бюджетные потоки и бесконечно расширять полномочия силовиков, скорее уже борющихся с гражданами, чем обеспечивающих их защиту.

Практика показывает: с реальными вызовами и угрозами успешнее всего борются там, где соблюдается два условия. Список таковых определяется не бюрократом и попом, собравшимися по формальному поводу у очередного постамента, а обществом в ходе экспертных и парламентских дискуссий. И общество имеет право спрашивать с власти о результатах такой борьбы, равно как и о ее материальной и нравственной цене.

А живут лучше всего там, где даже в условиях очевидного «противостояния» не изменяют радикально ни стиля жизни, ни системы управления, ни экономических практик.

Не будет большим преувеличением сказать, что история представляет собой не только путь от варварства к цивилизации, но и движение от чрезвычайности к обыденности, от исключительности к соразмерности.

И больше всего российскому обществу сегодня необходимы ни «единство и согласие», а понимание и взаимопомощь. Пока, однако, все говорит о том, что первая и вторая пары понятий выглядят диаметрально противоположными…

Tags: Культура имеет значение
Subscribe

Posts from This Journal “Культура имеет значение” Tag

promo moshekam april 7, 2018 20:17 Leave a comment
Buy for 10 tokens
Всегда ли демократия путь к процветанию «Демократия — наихудшая форма правления, если не считать… Posted by Моисей Каменецкий on 7 апр 2018, 13:17
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment